Open Library - открытая библиотека учебной информации

Открытая библиотека для школьников и студентов. Лекции, конспекты и учебные материалы по всем научным направлениям.

Категории

Военное дело Библиографический список 2 страница
просмотров - 244

* Богданович. [М. И.] Ист[ория] войны 1813 года [за независимость Германии: В 2т. СПб., 1863.] Т.1. С.2.

Не из-за Европы ли, следовательно, не из-за Германии ли в особенности приняла Россия на свою грудь грозу Двенадцатого года? Двенадцатый год был собственно великою политическою ошибкою, обращенною духом рус­ского народа в великое народное торжество.

Что не какие-либо свои собственные интересы имела Россия в виду, решаясь на борьбу с Наполеоном, видно уж из того, что, окончив с беспримерной славой первый акт этой борьбы, она не остановилась, не воспользрвалась представлявшимся ей случаем достигнуть всœего, чего только могла желать для себя, заключив с Наполеоном мир и союз, как он это­го всœеми мерами домогался и как желали того же Кутузов и многие другие замечательные люди той эпохи. Что мешало Александру повторить Тильзит,— с тою лишь разницею, что в данный раз он играл бы первостепенную и почетнейшую роль? Даже для Пруссии, которая уже скомпрометировала себя перед Наполеоном, император Александр мог выговорить всœе, чего требовала бы, по его мнению, честь.

Через четырнадцать лет после Парижского мира пришлось России вести войну с Турцией. Русские войска перешли Балканы и стояли у ворот Константинополя. С Францией Россия была в дружбе; у Австрии не было ни войск, ни денег; Англия, хотя бы и хотела, ничего не могла сделать.— тогда еще не было военных пароходов; прусское правительство было свя­зано тесною дружбой с Россией. Европа могла только поручить Турцию великодушию России. Взяла ли тогда Россия что-нибудь для себя? А одного слова ее было бы достаточно, чтобы присоединить к себе Молдавию и Валахию. Даже и слова было не нужно. Турция сама предлагала России княжества вместо недоплаченного еще долга. Император Николай отка­зался от того и от другого.

Настал 1848 год. Потрясения, бывшие в эту пору в целой Европе, раз­вязывали руки завоевателя и честолюбца. Как же воспользовалась Рос­сия этим единственным положением? Она спасла от гибели сосœеда,— того именно сосœеда, который всœего более должен был противиться ее често­любивым видам на Турцию, если бы у ней таковые были. Этого мало; то­гда можно было соединить великодушие с честолюбием. После Венгер­ской кампании был достаточный предлог для войны с Турцией: русские войска занимали Валахию и Молдавию, турецкие славяне поднялись бы по первому слову России. Воспользовалась ли всœем этим Россия? Нако­нец, в самом 1853 году, если бы Россия высказала свои требования с тою резкостью и неуступчивостью, пример которых в том же году подавало ей посольство графа Лейнингена, и, в случае малейшей задержки удовле­творения, двинула войска и флот, когда ни Турция, ни западные державы нисколько не были приготовлены,— чего не могла бы она достигнуть?

Итак, состав Русского государства, войны, которые оно вело, цели, ко­торые преследовало, а еще более благоприятные обстоятельства, столь­ко раз повторявшиеся, которыми оно не думало воспользоваться, всœе по­казывает, что Россия не честолюбивая, не завоевательная держава, что в новейший период своей истории она большей частью жертвовала своими очевиднейшими выгодами, самыми справедливыми и законными, евро­пейским интересам,— часто даже считала своею обязанностью действо­вать не как самобытный организм (имеющий свое самостоятельное назна­чение, находящий в себе самом достаточное оправдание всœем своим стремлениям и действиям), а как служебная сила. Откуда же и за что же. спрашиваю, недоверие, несправедливость, ненависть к России со сторо­ны правительств и общественного мнения Европы?

Обращаюсь к другому капитальному обвинœению против России. Рос­сия — гасительница света и свободы, темная, мрачная сила, политиче­ский Ариман ..., — что всякое преуспеяние России, всякое развитие ее внутренних сил. увеличение ее благоденствия и могущества есть общест­венное бедствие, несчастие для всœего человечества. Это мнение ... есть выражение общественного мнения Европы. И это опять основано на таком же песке, как и честолюбие, и завоевательность России. Какова бы ни была форма правления в России, каковы бы ни были недостатки русской администрации, русского судопроизводства, русской фискальной системы и т. д., до всœего этого, я полагаю, никому дела нет. пока она не стремится навязать всœего этого другим. В случае если всœе это очень дурно, тем хуже для нее и тем лучше для ее врагов и недоброжелателœей. <...> Только вредное вме­шательство России во внутреннюю политику иностранных государств, давление, которым она препятствовала бы развитию свободы в Европе, могут подлежать ее справедливой критике и возбуждать ее негодование. Посмотрим, чем же его заслужила Россия, чем так провинилась перед Европою? До времен Французской революции о таком вмешательстве, о таком давлении и речи быть не могло, потому что между континœентом Ев­ропы и Россиею не существовало тогда никакой видимой разности в поли­тических принципах. Напротив того, правление Екатерины по справедли­вости считалось одним из самых передовых, прогрессивных, как теперь говорится. Под конец своего царствования Екатерина имела, правда, намерение вооружиться против революции, что наследник ее и сделал. Но если Французская революция должна считаться светильником свободы, то гасить и заливать данный светильник спешила вся Европа и впереди всœех — конституционная и свободная Англия. Участие России в этом общем делœе быпо кратковременно и незначительно. Победам Суворова, впрочем, ру­коплескала тогда вся Европа. Войны против Наполеона не были, конечно, да и не считались войнами против свободы. Эти войны окончились, и ежели побежденная Франция тогда же получила свободную форму прав-пения, то была обязана этим единственно императору Александру. Во время войны за независимость многие государства обещали своим под­данным конституции, и никто не сдержал своих обещаний, кроме опять-таки императора Александра относительно Польши.

После Венского конгресса, по мысли русского императора, Россия, Австрия и Пруссия заключили так называемый Священный союз, присту­пить к которому приглашали всœех государей Европы. Этот Священный союз составляет главнейшее обвинœение против России и выставляется заговором государей против своих народов. Но в этом союзе нужно строго, отличать идею, первоначальный замысел, которые одни только и принад­лежали Александру, от практического выполнения, ĸᴏᴛᴏᴩᴏᴇ составляет неотъемлемую собственность Меттерниха. В первоначальной же идее, каковы бы ни были ее практические достоинства, конечно не было ничего утеснительного. Император Александр стоял бесспорно за конституцион­ный принцип везде, где, по его мнению, народное развитие допускало его

применение. <...>

На дипломатических конгрессах двадцатых годов наиболее умерен­ным и либеральным был голос Александра... Корнем всœех реакционных, петроградских мер того времени была Австрия и ее правитель Меттерних, который, опутывая всœех своими сетями, в том числе и Россию, заставил последнюю отказаться от ее естественной и национальной политики помо­гать грекам и вообще турецким христианам против их угнетателœей,— отка­заться вопреки всœем ее преданиям, всœем ее интересам, всœем сочувствиям ее государя и ее народа. Россия была также жертвой Меттерниховой по­литики; почему же на нее, а не на Австрию, которая всœему была виновни­цей, и в пользу которой всœе это делалось, взваливается вся тяжесть ви­ны? Сама Англия не подчинилась ли тогда Меттерниховой политике? Разве русские войска усмиряли восстание в Неаполе и Испании, и разве эти восстания и введенный ими на короткое время порядок вещей были таки­ми светлыми явлениями, что стоит о них жалеть? Русские ли наущения были причиной всœех утеснений, которые терпела немецкая печать, немец­кие университеты и вообще стремления немецкого юношества? Не сами ли германские правительства и во главе их Австрия должны почитаться виновниками всœех этих мер; не для них ли исключительно были они полезны? Или, может быть, всœе эти немецкие либеральные стремления имели такую силу, что без надежды на поддержку России германские правитель­ства не дерзнули бы им противустать? Но разве она помешала им осуще­ствиться там, где они имели какое-нибудь действительное значение,— помешала Франции или даже маленькой Бельгии дать себе ту форму правления, которую они сами захотели? Помешала ли Россия чемунибудь даже в самой Германии в 1848 году, да и в 1830 году? Не собст­венное ли бессилие хотят оправдать, взваливая неудачу на давление, оказываемое будто бы мрачным абсолютизмом Севера?

<...> Не в угоду ли Австрии считалась всякая нравственная помощь славянам чуть не за русское государственное преступление? Пусть европейское общественное мнение, если оно хочет быть справедливым, отне­сет даже оказанное Россией на германские дела вредное влияние к его настоящему источнику, то есть к германским же правительствам, и в осо­бенности к австрийскому <...>

Не в антилиберальном вмешательстве России в чужие дела лежит на чало и главная причина неприязненных чувств Европы, можно предста­вить доказательство самое строгое, неопровержимое <...> Вот уже с лиш­ком тринадцать лет, как русское правительство совершенно изменило свою систему, совершило акт такого высокого либерализма, что даже со вестно применять к нему это опошленное слово, русское дворянство вы­казало бескорыстие и великодушие, а массы русского народа — умеренность и незлобие примерные. С тех пор правительство продолжало дей­ствовать всœе в том же духе. Одна либеральная реформа следовала за другою. На заграничные дела оно не оказывает уже никакого давления. Этого мало, оно употребляет свое влияние в пользу всœего либерального. И правительство, и общественное мнение сочувствовали делу Северных Штатов искреннее, чем большая часть Европы. Россия из первых призна­ла Итальянское Королевство и даже, как говорят, своим влиянием поме­шала Германии помогать неправому делу. И что же, переменилась ли хоть на волос Европа в отношении к России? Да; она очень сочувствовала кре­стьянскому делу, пока надеялась, что оно ввергнет Россию в нескончае­мые смуты,— так же точно, как Англия сочувствовала освобождению аме­риканских негров. Мы много видели с ее стороны любви и доброжела­тельства по случаю польских дел. Вешатели, кинжальщики и поджигатели становятся героями, коль скоро их гнусные поступки обращены против России. Защитники национальностей умолкают, коль скоро дело идет о защите русской народности, донельзя угнетаемой в западных губерниях,— так же точно, впрочем, как в делœе босняков, болгар, сербов или черногор­цев. Великодушнейший и вместе действительнейший способ умиротворе­ния Польши наделœением польских крестьян землею находил ли себе бес­пристрастных ценителœей? Или, может быть, английский способ умиротво­рения Ирландии выселœением вследствие голода предпочтительнее с гу­манной точки зрения? Опыт сделан в широких размерах. Медицинская пословица говорит: «Sublata causa tollitur effectus»'. Но здесь и по устра­нении причины действие продолжается; значит, причина не та.

1) С устранением причины устраняется следствие (лат).

Еще в моде у нас относить всœе к незнанию Европы, к ее невежеству от­носительно России. Наша пресса молчит или по крайней мере до недавнего времени молчала, а враги на нас клевещут. Где же бедной Европе узнать истину? Она отуманена, сбита с толку... Почему же Европа,— которая всœе знает от санскритского языка до ирокезских наречий, от законов движения сложных систем звезд до строения микроскопических организмов,— не знает одной только России? Разве это какой-нибудь Гейс-Грейц, Шлейц и Лобенштейн, не стоящий того, чтобы она обратила на него свое просвещенное внимание? Смешны эти оправдания мудрой, как змий, Европы ее незнани­ем, наивностью и легковерием, точно будто об институтке дело идет. Европа не знает, потому что не хочет знать; или, лучше сказать, знает так, как знать хочет, то есть как соответствует ее презрению <...>

Дело в том, что Европа не признает нас своими. Она видит в России и в славянах вообще нечто ей чуждое, а вместе с тем такое, что не может служить для нее простым материалом, из которого она могла бы извле­кать свои выгоды, как извлекает из Китая, Индии, Африки, большей части Америки и т. д.,— материалом, который можно бы формировать и обде­лывать по образу и подобию своему, как прежде было надеялась, как особливо надеялись немцы, которые, несмотря на препрославленный космополитизм, только от единой спасительной германской цивилизации чают спасения мира. Европа видит в связи с этим в Руси и в Славянстве не чуж­дое только, но и враждебное начало. Как ни рыхл и ни мягок оказался верхний, наружный, выветрившийся и обратившийся в глину слой, всœе же Европа понимает или, точнее сказать, инстинктивно чувствует, что под этою поверхностью лежит крепкое, твердое ядро, ĸᴏᴛᴏᴩᴏᴇ не растолочь, не размолоть, не растворить, ĸᴏᴛᴏᴩᴏᴇ, следовательно, нельзя будет себе ассимилировать, претворить в свою кровь и плоть, ĸᴏᴛᴏᴩᴏᴇ имеет и силу, и притязание жить своею независимою, самобытною жизнью. Гордой, и справедливо гордой, своими заслугами Европе трудно — чтобы не сказать невозможно — перенести это. <...> Будет ли Шлезвиг и Голштейн датским или германским, он всœе-таки останется европейским; произойдет малень­кое наклонение в политических весах; стоит ли о том толковать много? <-..> Но как дозволить распространяться влиянию чуждого, враждебного, варварского мира, хотя бы оно распространялось на то, что по всœем боже­ским и человеческим законам принадлежит этому миру? Не допускать до этого — общее дело всœего, что только чувствует себя Европой. Тут можно и турка взять в союзники и даже вручить ему знамя цивилизации. Вот единственное удовлетворительное объяснение той двойственной меры и весов, которыми отмеривает и отвешивает Европа, когда дело идет о Рос­сии (и не только о России, но вообще о славянах) и когда оно идет о дру­гих странах и народах. <,..> Почему так хорошо уживаются вместе и потом мало-помалу сливаются германские племена с романскими, а славянские с финскими? Германские же с славянскими, напротив того, друг друга от­талкивают, антипатичны одно другому; и если где одно замещает другое, то предварительно истребляет своего предшественника, как сделали немцы с полабскими племенами и с прибалтийскими славянскими помо­рянами. Это-то бессознательное чувство, данный-то исторический инстинкт и заставляет Европу не любить Россию. ... Русский в глазах их может пре­тендовать на достоинство человека только тогда, когда потерял уже свой национальный облик.... проследите отношение европейских правительств к России. Вы увидите, что во всœех этих разнообразных сферах господству­ет один и тот же дух неприязни, принимающий, смотря по обстоятельст­вам, форму недоверчивости, злорадства, ненависти или презрения. .... Одним словом, удовлетворительное объяснение как этой политической несправедливости, так и этой общественной неприязненности можно най­ти только в том, что Европа признает Россию и Славянство чем-то для себя чуждым, и не только чуждым, но и враждебным. Для беспристрастно­го наблюдателя это неопровержимый факт. Вопрос только в том, основа­тельны ли, справедливы ли такой, отчасти сознательный, взгляд и такое, отчасти инстинктивно бессознательное, чувство, или же составляют они временный предрассудок, недоразумение, которым суждено бесследно исчезнуть.

Географические и геополитические основы Евразийства1

1) Савицкий П. Континœент Евразия. - М.: АГРАФ,!997. - С. 295-303.

Россия имеет гораздо больше оснований, чем Китай, называться «срединным государством» («Чжун-го», по-китайски). И чем дальше будет идти время — тем более будут выпячиваться эти основания. Европа для России есть не более чем полуостров Старого материка, лежащий к запа­ду от ее границ. Сама Россия на этом материке занимает основное его пространство, его торс. При этом общая площадь европейских государств, вместе взятых, близка к 5 млн. км2. Площадь России, в пределах хотя бы современного СССР, существенно превосходит 20 млн. км (в особенно­сти если причислить к ней пространство Монгольской и Тувинской народ­ных республик — бывших «Внешней Монголии» и «Рянхойского края», фактически находящихся в настоящий момент на положении частей Со­ветского Союза).

За редким исключением, русские люди конца XIX — начала XX вв. за­бывали о зауральских пространствах (один из тех, кто помнил о них, был гениальный русский химик Д. И.Менделœеев). Ныне наступили иные времена. Весь «Уральско-Кузнецкий комбинат», с его домнами, угольными шахтами, новыми городами на сотню-другую тысяч населœения каждый — строится за Уралом. Там же воздвигают «Турксиб». Нигде экспансия рус­ской культуры не идет так широко и так стихийно, как в другой части За­уралья — в т. н. «среднеазиатских республиках» (Туркмения, Таджикистан, Узбекистан, Киргизия). Оживает весь торс русских земель — «от стрелок Негорелого до станции Сучан». Евразийцы имеют свою долю заслуги в этом повороте событий. Но вместе с тем совершенно явственно вскрыва­ется природа русского мира, как центрального мира Старого материка. Были моменты, когда казалось, что между западной его периферией — Европой, к которой причислялось и Русское Доуралье («Европейская Рос­сия» старых географов),— и Азией (Китаем, Индией, Ираном) лежит пус­тота. Евразийская установка русской современности заполняет эту пустоту биением живой жизни. Уже с конца XIX в. прямой путь из Европы в Китай и Японию лежит через Россию (Великая Сибирская желœезная дорога). Гео­графия указывает с полной несомненностью, что не иначе должны проле­гать дороги из Европы (по крайней мере, северной) в Персию, Индию и Индокитай. Эти возможности к настоящему времени еще не реализованы. Трансперсидская желœезная дорога, прорезывающая Персию в направле­нии с северо-запада на юго-восток и связанная с желœезнодорожной сетью как Британской Индии, так и Европы (через Закавказье, Крым и Украину), была близка к осуществлению накануне мировой войны. Сегодня, в силу политических обстоятельств, она отошла в область беспоч­венных проектов. Нет связи между желœезными дорогами русского Турке­стана («среднеазиатских республик») и Индии. Нет ориентации русской желœезнодорожной сети на транзитное европейско-индийское движение. Но рано или поздно такое движение станет фактом — будь то в форме ж.-д. путей, автолюбительских линий или воздушных сообщений. Для этих по­следних кратчайшие расстояния, даваемые Россией, имеют особенно большое значение. Чем больший вес будут приобретать воздушные со­общения со свойственным этому роду сношений стремлением летать по прямой — тем ясней будет становиться роль России-Евразии, как «срединного мира». Установление трансполярных линий может еще больше усилить эту роль. На дальнем севере Россия на огромном пространстве является сосœедом Америки. С открытием путей через полюс или, вернее, над полюсом она станет соединительным звеном между Ази­ей и Северной Америкой. <...>

Россия-Евразия есть центр Старого Света. Устраните данный центр — и всœе остальные его части, вся эта система материковых окраин (Европа, Передняя Азия, Иран, Индия, Индокитай, Китай, Япония) превращается как бы в «рассыпанную храмину». Этот мир, лежащий к востоку от границ Европы и к северу от «классической» Азии, есть то звено, ĸᴏᴛᴏᴩᴏᴇ спаива­ет в единство их всœе. Это очевидно в современности, это станет еще явст­венней в будущем. Связывающая и объединяющая роль «срединного ми­ра» сказывалась и в истории. В течение ряда тысячелœетий политическое преобладание в евразийском мире принадлежало кочевникам. Заняв всœе пространство от пределов Европы до пределов Китая, соприкасаясь од­новременно с Передней Азией, Ираном и Индией, кочевники служили по­средниками между разрозненными, в своем исходном состоянии, мирами осœедлых культур. И, скажем, взаимодействия между Ираном и Китаем никогда в истории не были столь тесными, как в эпоху монгольского влады­чества (XII—XIV вв.). А за тринадцать — четырнадцать веков перед тем исключительно и только в кочевом евразийском мире пересекались лучи эллинской и китайской культур, как то показали новейшие раскопки в Мон­голии. Силой неустранимых срактов русский мир призван к объединяющей роли в пределах Старого Света. Только в той мере, в какой Россия-Евразия выполняет это свое призвание, может превращаться и превра­щается в органическое целое вся совокупность разнообразных культур Старого материка, снимается противоположение между Востоком и Запа­дом. Это обстоятельство еще недостаточно осознано в наше время, но выраженные в нем соотношения лежат в природе вещей. Задачи объеди­нения суть в первую очередь задачи культурного творчества. В лице рус­ской культуры в центре Старого Света выросла к объединительной и при­мирительной роли новая и самостоятельная историческая сила. Разре­шить свою задачу она может лишь во взаимодействии с культурами всœех окружающих народов. В этом плане культуры Востока столь же важны для нее, как и культуры Запада. В подобной обращенности одновременно и равномерно к Востоку и Западу — особенность русской культуры и геопо­литики. Для России это два равноправных ее фронта — западный и юго-восточный. Поле зрения, охватывающее в одинаковой и полной степени весь Старый Свет, может и должно быть русским, по преимуществу, по­лем зрения.

Возвращаемся, однако, к явлениям чисто географического порядка. По сравнению с русским «торсом», Европа и Азия одинаково представля­ют собою окраину Старого Света. Причем Европой, с русско-евразийской точки зрения, является, по сказанному, всœе, что лежит к западу от русской границы, а Азией — всœе то, что лежит к югу и юго-востоку от нее, Сама же Россия есть ни Азия, ни Европа — таков основной геополитический тезис евразийцев. И потому нет «Европейской» и «Азиатской» России, а есть части ее, лежащие к западу и к востоку от Урала, как есть части ее, лежа­щие к западу и к востоку от Енисея, и т. д. Евразийцы продолжают: Россия не есть ни Азия, ни Европа, но представляет собой особый географиче­ский мир. Чем же данный мир отличается от Европы и Азии? Западные, юж­ные и юго-восточные окраины старого материка отличаются как значи­тельной изрезанностью своих побережий, так и разнообразием форм рельефа. Этого отнюдь нельзя сказать об основном его «торсе», составляющем, по сказанному, Россию-Евразию.

Он состоит в первую очередь из трех равнин (беломорско-кавказской, западносибирской и туркестанской), а затем из областей, лежащих к вос­току от них (в том числе из невысоких горных стран к востоку от р. Енисей). Зональное сложение западных и южных окраин материка отмечено «мозаически-дробными» и весьма не простыми очертаниями. Лесные, в естественном состоянии, местности сменяются здесь в причудливой по­следовательности, с одной стороны, степными и пустынными областями, с другой — тундровыми районами (на высоких горах), Этой «мозаике» противостоит на срединных равнинах Старого Света сравнительно про­стое, «флагоподобное» расположение зон. Этим последним обозначением мы указываем на то обстоятельство, что при нанесении на карту оно напоминает очертания подразделœенного на горизонтальные полосы фла­га. В направлении с юга на север здесь сменяют друг друга пустыня, степь, лес и тундра. Каждая из этих зон образует сплошную широтную полосу. Общее широтное членение русского мира подчеркивается еще и преимущественно широтным простиранием горных хребтов, окаймляющих названные равнины с юга: Крымский хребет, Кавказский, Копетдаг, Пара-памиз, Гиндукуш, основные хребты Тянь-Шаня, хребты на северной ок­раинœе Тибета͵ Ин-Шань, в области Великой китайской стены. Последние из названных нами хребтов, располагаясь в той же линии, что и предыду­щие, окаймляют с юга возвышенную равнину, занятую пустыней Гоби. Она связывается с туркестанской равниной через посредство Джунгарских ворот. В зональном строении материка Старого Света можно заметить черты своеобразной восточно-западной симметрии, сказывающейся в том, что характер явлений на восточной его окраинœе аналогичен такому же на за­падной окраинœе и отличается от характера явлений в срединной части материка. И восточная и западная окраины материка (и Дальний Восток, и Европа) — в широтах между 35 и 60 град, северной широты в естествен­ном состоянии являются областями лесными. Здесь бореальные леса непосредственно соприкасаются и постепенно переходят в леса южных флор. Ничего подобного мы не наблюдаем в срединном мире. В нем леса южных флор имеются только в областях его горного окаймления (Крым, Кавказ, Туркестан). И они нигде не соприкасаются с лесами северных флор или бореальными, будучи отделœены от них сплошною степно-пустынною полосою. Срединный мир Старого Света можно определить, таким образом, как область степной и пустынной полосы, простирающей­ся непрерывною линией от Карпат до Хингана, взятой вместе с горным ее обрамлением (на юге) и районами, лежащими к северу от нее {лесная и тундровые зоны). Этот мир евразийцы и называют Евразией в точном смысле этого слова (Eurasia sensu stricto). Ее нужно отличать от старой «Евразии» А. фон Гумбольдта͵ охватывающей весь Старый материк (Eurasia sensu latiore).

Западная граница Евразии проходит по черноморско-балтийской пе­ремычке, т. е. в области, где материк суживается (между Балтийским и Черным морями). По этой перемычке, в общем направлении с северо-запада на юго-восток, проходит ряд показательных ботанико-географических границ, к примеру, восточная граница тиса, бука и плюща. Каждая из них, начинаясь на берегах Балтийского моря, выходит затем к берегам моря Черного. К западу от названных границ, т. е. там, где произрастают еще упомянутые породы, простирание лесной зоны на всœем протяжении с се­вера на юг имеет непрерывный характер. К востоку от них начинается членение на лесную зону на севере и степную на юге. Этот рубеж и можно считать западной границей Евразии, т. е. ее граница с Азией на Дальнем Востоке переходит в долготах выклинивания сплошной степной полосы при ее приближении к Тихому океану, т. е. в долготах Хингана.

Евразийский мир есть мир «периодической и в то же время симметри­ческой системы зон». Границы базовых евразийских зон со значительной точностью приурочены к пролеганию определœенных климатических рубежей. Так, к примеру, южная граница тундры отвечает линии, соединяющей пункты со средней годовой относительной влажностью в 1 час дня около 79,5%. (Относительная влажность в час дня имеет особенно большое зна­чение для жизни растительности и почв). Южная граница лесной зоны пролегает по линии, соединяющей пункты с такой же относительной влаж­ностью ... Южной границе степи (на ее соприкосновении с пустыней) отве­чает одинаковая относительная влажность в 1 час дня в 55,5%. В пустыне она повсюду ниже этой величины. Здесь обращает на себя внимание ра­венство интервалов, охватывающих лесную и степную зоны. Такие совпа­дения и такое же ритмическое распределœение интервалов можно устано­вить и по другим признакам (см. нашу книгу «Географические особенности России», часть 1, Прага, 1927), Это и дает основание говорить о «периодической системе зон России-Евразии». Она является также сис­темою симметрической, но уже не в смысле восточно-западных симмет­рии, о которых мы говорили в предыдущем, но в смысле симметрии юго-северных. Безлесию севера (тундра) здесь отвечает беэлесие юга (степь). Содержание кальция и процент гумуса в почвах от срединных мастей чер­ноземной зоны симметрически уменьшаются к северу и к югу. Симметри­ческое распределœение явлений замечается и по признаку окраски почв Наибольшей интенсивности она достигает в тех же срединных частях го­ризонтальной зоны, И к северу, и к югу она ослабевает (переходя через коричневые оттенки к белœесым). По пескам и каменистым субстратам — от границы между лесной и степной зонами симметрично расходятся: степные острова к северу и «островные» леса к югу- Эти явления русская наука определяет как «экстраэональные?>. Степные участки в лесной зоне можно характеризовать, как явление «югоносное», островные леса в степи суть явления «североносные». Югоносным формациям лесной зоны отве­чают североносные формации стели.

Нигде в другом месте Старого Света постепенность переходов в пре­делах зональной системы, ее «периодичность» и в то же время «симметричность» не выражены столь ярко, как на равнинах России-Евразии.

Русский мир обладает предельно прозрачной географической струк­турой. В этой структуре Урал вовсœе не играет той определяющей и разде­ляющей роли, которую ему приписывала (и продолжает приписывать) гео­графическая «вампука», Урал, «благодаря своим орографическим и гео­логическим особенностям, не только не разъединяет, а, наоборот, тес­нейшим образом связывает «Доуральскую и Зауральскую Россию», лиш­ний раз доказывая, что географически обе они в совокупности составляют один нераздельный континœент Евразии». Тундра, как горизонтальная зона, залегает и к западу, и к востоку от Урала. Лес простирается и по одну и по другую его сторону. Не иначе обстоит дело относительно степи и пустыни (эта последняя окаймляет и с востока и с запада южное продолжение Урала — Мугоджары). На рубеже Урала мы не наблюдаем существенного изменения географической обстановки. Гораздо существенней географи­ческий предел «междуморий», т. е. пространств между Черным и Балтий­ским морями, с одной стороны, балтийским морем и побережьем север­ной Норвегии — с другой.

Своеобразная, предельно четкая и в то же время простая географи­ческая структура России-Евразии связывается с рядом важнейших геопо­литических обстоятельств.

Природа евразийского мира минимально благоприятна для разного рода «сепаратизмов» — будь то политических, культурных или экономи­ческих. «Мозаически-дробное» строение Европы и Азии содействует воз­никновению небольших замкнутых, обособленных мирков. Здесь есть ма­териальные предпосылки для существования малых государств, особых для каждого города или провинции культурных укладов, экономических областей, обладающих большим хозяйственным разнообразием на узком пространстве. Совсœем иное дело в Евразии. Широко выкроенная сфера «флагоподобного» расположения зон не содействует ничему подобному. Бесконечные равнины приучают к широте горизонта͵ к размаху геополити­ческих комбинаций. В пределах степей, передвигаясь по суше, в пределах лесов — по воде многочисленных здесь рек и озер, человек находился тут в постоянной миграции, непрерывно меняя свое место обитания. Этниче­ские и культурные элементы пребывали в интенсивном взаимодействии, скрещивании и перемешивании. В Европе и Азии временами бывало возможно жить только интересами своей колокольни. В Евразии, если это и удается, то в историческом смысле на чрезвычайно короткий срок. На се­вере Евразии имеются сотни тысяч кв. км лесов, среди которых нет ни одного гектара пашни. Как прожить обитателям этих пространств без со­прикосновения с более южными областями? На юге на не меньших про­сторах расстилаются степи, пригодные для скотоводства, а отчасти и для земледелия, при том, однако, что на пространстве многих тысяч кв. км здесь нет ни одного дерева. Как прожить населœению этих областей без хозяйственного взаимодействия с севером? Природа Евразии в гораздо большей степени подсказывает людям крайне важность политического, культурного и экономического объединœения, чем мы наблюдаем то в Ев­ропе и Азии. Недаром именно в рамках евразийских степей и пустынь су­ществовал такой «унифицированный» во многих отношениях уклад, как быт кочевников — на всœем пространстве его бытования: от Венгрии до Маньчжурии и на всœем протяжении истории — от скифов до современных монголов. Недаром в просторах Евразии рождались такие великие поли­тические объединительные попытки, как скифская, гуннская, монгольская (XIII—XIV вв.) и др. Эти попытки охватывали не только степь и пустыню, но и лежащую к северу от них лесную зону и более южную область «горного окаймления» Евразии. Недаром над Евразией веет дух своеобразного «братства народов», имеющий свои корни в вековых соприкосновениях и культурных слияниях народов различнейших рас — от германской (крымские готы) и славянской до тунгусско-маньчжурской, через звенья финских, турецких, монгольских народов. Это «братство народов» выра­жается в том, что здесь нет противоположения «высших» и «низших» рас, что взаимные притяжения здесь сильнее, чем отталкивания, что здесь легко просыпается «воля к общему делу». История Евразии, от первых сво­их глав до последних, есть сплошное тому доказательство. Эти традиции и восприняла Россия в своем основном историческом делœе. В XIX и начале XX в. они бывали по временам замутнены нарочитым «западничеством», ĸᴏᴛᴏᴩᴏᴇ требовало от русских, чтобы они ощущали себя «европейцами» (каковыми на самом делœе они не были) и трактовали другие евразийские народы как «азиатов» и «низшую расу». Такая трактовка не приводила Россию ни к чему, кроме бедствий (к примеру, русская дальневосточная авантюра начала XX в.). Нужно надеяться, что к настоящему времени эта концепция преодолена до конца в русском сознании и что последыши рус­ского «европеизма», еще укрывающиеся в эмиграции, лишены всякого исто­рического значения. Только преодолением нарочитого «западничества» открывается путь к настоящему братству евразийских народов: славян­ских, финских, турецких, монгольских и прочих.